Мифология

Мифы, легенды, притчи и сказания

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

Глава 5 ТРИ ВЕРЫ — ОДИН МИР: поздняя китайская мифология

Как известно, наша Вселенная находится в чайнике некоего Люй Дунбиня, продающего всякую мелочь на базаре в Чанъани… Еще когда Люй Дунбинь дремал за своим прилавком на базаре, в его чайнике шли раскопки развалин бывшей Чанъани, зарастала травой его собственная могила, люди запускали в космос ракеты, выигрывали и проигрывали войны.
В. Пелевин. «СССР Тайшоу Чжуань»



Могло сложиться впечатление, что религиозно-мифологическая система Китая развивалась поступательно: сначала архаика, затем конфуцианство, затем даосизм, затем буддизм. На самом же деле, если исключить архаический период, сведений о котором почти не сохранилось, все эти традиции сложились практически одновременно (в исторической перспективе, разумеется) и сосуществовали на протяжении столетий и даже тысячелетий. Вполне естественно, что они оказывали — не могли не оказывать — влияние друг на друга; не менее естественно и то, что результатом этого влияния стала новая мифологическая традиция, получившая наименование «синкретической» и вобравшая в себя мотивы и сюжеты как древней мифологии, «обработанной» конфуцианцами, так и мифологий даосизма и буддизма, не говоря уже о суевериях и фольклорно-мифологических представлениях, бытовавших в народе. Именно так возникла мифология, которую принято называть поздней и в которой органично соединились официальная государственная религия, чудеса даосов, эсхатология буддистов и «приземленные» верования простого люда.
При этом на «идеолого-практическом» уровне конфуцианство, даосизм и буддизм, так сказать, разделили сферы влияния. По замечанию Л. С. Васильева, «конфуцианство абсолютно преобладало в сфере этики, семейных и социальных отношений. Его догматы, культы, церемониал довлели над каждым китайцем с рождения и до смерти. Однако конфуцианство было слишком рационалистичным и реалистичным. Отсутствие в нем мистики, магии, суеверий и некоторых других элементов, составляющих наиболее эмоциональную сторону религий, с избытком компенсировалось даосизмом. В сфере верований, обрядов, суеверий, в сонме богов, духов, бессмертных, в отправлении мантических и магических обрядов — во всем этом господство даосизма было бесспорным.
Наконец, буддизм, с его идеей спасения, с его концепцией ада и рая, с монастырями, монахами и заупокойным чтением сутр взял на себя чрезвычайно важную в любом обществе со сколько-нибудь существенной ролью религиозных традиций заботу о спасении души, замаливании грехов, организации похорон и всего погребального ритуала и заупокойных служб».

На уровне же «философском» три вероучения
(сань цзяо),
несмотря на взаимное влияние, оставались непримиримыми противниками, каждый из которых претендовал на статус «истинной религии». Вплоть до наших дней они сохранились как самостоятельные доктрины, вопреки неоднократным попыткам «синтезировать» их идеалы. Во многих случаях эти попытки диктовались сугубо политическими, если не сказать — утилитарными, соображениями: так, даосы, отвергая обвинения в ереси, утверждали, что даосизм выражает «внутренний смысл» учения Конфуция (ведь «Учитель не говорил о духах»), а буддисты по тем же причинам заявляли, что буддизм есть изложение «сокровенных основ» учения древних китайских мудрецов. Однако известны и «концептуальные» попытки синтеза конфуцианства, даосизма и буддизма, основанные на вере в то, что «глубинный смысл» трех учений следует искать вне их.


В таких «концептуальных» учениях преобладали буддийские мессианизм (связанный с ожиданием прихода будды Майтрейи — Милэ) и эсхатология, даосско-буддийское «всеобъемлющее» отношение к мирозданию и конфуцианский культ предков, суливший по окончании времен возвращение в «родную деревню Изначальной пустоты». Главным божеством пантеона, которому подчиняются и Лаоцзы, и Конфуций, и даже Христос и Мухаммад, такие учения провозглашали Ушэн лаому — Нерожденную Праматерь. Как сказано в средневековом трактате «Книга о собрании Драконьего цветка», «прежде самого Начала не было ни неба, ни земли, ни солнца, ни луны, ни людей, ни животных, ни растений. Потом из Истинной пустоты возник Беспредельный Божественный Старый Будда. Возникнув, Старый Будда установил небо и землю. Нерожденная Праматерь установила Первичное небо… Нерожденная Праматерь породила Инь и Ян и двух младенцев, мальчика и девочку. Она назвала мальчика Фуси, а девочку — Нюйва, они породили человечество… Нерожденная Праматерь послала своих детей в Восточную землю, чтобы они жили на этом свете. Но после того, как ее дети попали в Восточную землю, они потерялись в мире красной пыли, и тогда Праматерь направила им послание, призывающее их сойтись опять на собрании Драконьего цветка…»






Общий вид храма Неба в Пекине.



Среди «концептуальных» (или «нечестивых», как именовались они в официальных документах) учений наиболее известны
Байлянцзяо
(«Учение Белого лотоса»), связанное с верой в будду Амитабху; «вегетарианская секта» Ло Цина, позднее обожествленного под именем Патриарха Ло (Лоцзу) и утверждавшего культ Истиннейшего Старого Предка Из начального Хаоса (Хуньюань чжичжэнь Лаоцзы);
Багуацзяо
(«Учение Восьми триграмм»), доктрина которого основывалась на космологии «Книги перемен»;
Сяньтяньдао
(«Путь прежнего Неба»), призывавшее к очищению веры от «наносов» и искажений;
Игуаньдао
(«Путь всепроникающего единства»), призывавшее к исполнению посланий Нерожденной Праматери, переданных через духовного учителя — инкарнацию Будды; и
Сюаньюаньцзяо
(«Учение Сюаньюаня»), провозгласившее необходимость «возрождения китайского духа» и поклонения Желтому предку Хуанди (он же Сюаньюань). Последнее учение до сих пор популярно на Тайване, как и секта Игуаньдао.





Святая мать — женское божество. Гравюра (XVI в.).


Впрочем, эти синкретические учения — как и идеологические расхождения трех религий — не оказали значительного влияния на собственно мифологию по причине своей очевидной «умозрительности». Поздняя китайская мифология, в отличие от религии, формировалась «на улице», которая не делала различий между конфуцианством, даосизмом и буддизмом и создала «народную религию», объединившую, по словам Л. С. Васильева, «примитивные верования и суеверия, основные нормы конфуцианства во главе с культом предков и наиболее элементарные и широко доступные принципы буддизма и многочисленные даосские обряды и культы». Именно «на улице» сложился и поздний китайский пантеон, в который на равных правах вошли и «историзованные» легендарные предки, и бесчисленные бессмертные, и будды, бодхисаттвы и лохани. Государство приняло этот пантеон и — с характерным для Китая стремлением к упорядочиванию — разделило богов, духов и их культы на три категории: государственные, то есть официально одобренные; народные, то есть не одобренные, но признававшиеся; и непристойные, то есть подлежащие запрету и искоренению. По замечанию В. В. Малявина, «обычно признаком „непристойности“ считалось „поклонение демонам“ или „нечестивым богам“ (яо-шэнь)». В описании позднего китайского пантеона мы будем придерживаться этой, «исконно китайской» классификации.


Перечень государственных культов был достаточно обширным, а возглавляли его культы Неба, земли (то есть Поднебесной) и культ предков. «Первосвященником» этих трех культов считался император, олицетворявший собой посредника между людьми и божествами. Как Сын Неба
(Тяньцзы),
он совершал жертвоприношения в пекинском храме Неба. Ритуал этих жертвоприношений в правление последней императорской династии Цин подробно описан выдающимся отечественным синологом Н. Я. Бичуриным (в монашестве о. Иакинф).

Жертвоприношение в честь Неба совершалось обычно под Новый год — в начале весны — и в зимнее солнцестояние. Центральное помещение храма Неба — трехъярусное круглое здание (круг — архаический символ Неба) с куполообразной крышей — расположено в центре террасы, тоже круглой в плане, которая представляет собой три возвышающиеся одна над другой и уменьшающиеся кверху концентрические окружности. Крытая глазурованной синей черепицей крыша символизирует цвет небосвода. Церемония жертвоприношения обычно совершалась ночью, при свете фонарей. Накануне император прибывал в храм и прежде всего направлялся во дворец поста, где проводил несколько часов в молчании, готовясь к священнодействию. По истечении времени поста император в синем платье поднимался на верхнюю террасу, останавливался, преклонял колено, затем совершал земной поклон перед табличкой Неба, обращался к Небу с молитвой, совершал жертвенное возлияние вина. Также в жертву Небу приносили животных, которых сжигали в специальной жертвенной печи.
Жертвы земле приносили в день летнего солнцестояния, жертвоприношения совершались в пекинском храме Земли, который, как и храм Неба, сохранился до наших дней. Этот храм имел квадратные черты (квадрат — символ земли) и располагался на двух террасах квадратной формы, причем на нижней террасе помещались изображения священных рек и горных вершин (вспомним древнее обозначение земли в Китае — «реки и горы»). Помимо жертвоприношения, император на священном храмовом поле проводил в начале весны ритуал первой борозды, тем самым восстанавливая плодородие почвы после зимней спячки. Только после совершения этого ритуала на севере страны приступали к полевым работам (на юге, где ежегодно получали по два и даже три урожая, это правило не соблюдалось). Императрица же совершала жертву в честь богини шелководства, супруги легендарного Желтого предка Хуанди. По замечанию Л. С. Васильева, «тем самым и земледелие (занятие мужчин), и шелководство (женское дело) получали торжественное благословение божественных сил, в качестве посредников-просителей перед которыми выступали соответственно император и императрица».
В конце года император совершал обряд поклонения предкам — в храме Предков перед табличками с именами всех предков-императоров во главе с основателем династии, а в другом храме раз в десять лет он приносил жертвы в честь основателей всех предшествовавших династий. Отправление этого культа, как и культов Неба и земли, являлось исключительной прерогативой императора, если же жертвы Небу, земле и предкам приносил обыкновенный человек, его обязанностью было пропустить наиболее существенные («сокровенные») части церемониала, иначе он рисковал совершить святотатство и разрушить сакральную чистоту ритуала, как его понимали конфуцианцы.
Безусловно, ни Небо, ни земля — в силу своей абстрактности — не являлись божествами в строгом значении этого термина; скорее они выступали как первопринципы китайского мироздания, наделявшие правителя властью над Поднебесной. Во главе же пантеона собственно божеств стояли такие фигуры, как Нефритовый император Юйди, «темный» бог Сюаньтянь, основоположники трех религий — Конфуций, Лаоцзы и Будда, легендарные первопредки Фуси, Шэньнун и Хуанди, бодхисаттва Гуаньинь и бог войны Гуаньди.

Как говорилось в главе, посвященной даосской мифологии, культ Юйди (или Юйхуана шанди) сохранял официальное признание сравнительно недолго, а в эпоху Цин был даже объявлен еретическим, однако в народе его продолжали чтить как главу пантеона, и это почитание отразилось, в частности, в китайском классическом романе с его несомненной фольклорно-мифологической основой: во многих произведениях Нефритовый император называется «священным властителем Неба», как бы подменяя собой древнего Шанди, а также «всемилостивейшим», «высочайшим», «наимудрейшим» и т. д. Среди его придворных — Всевидящий глаз и Всеслышащее ухо, он обитает в небесном (или облачном) дворце с золотыми воротами, его окружают божественные военные и гражданские сановники, ему подвластны не только боги и духи, но и князья преисподней во главе с бодхисаттвой Дицзанваном.






«Один поставишь ногу на голову Ао». Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.
На лубке изображена небесная дева сяньнюй с персиком бессмертия в руке. Выражение «поставить ногу на голову Ао» означало победить на экзаменах. Ступени перед троном императора украшались резными изображениями черепахи Ао, а представлявшиеся императору победители экзаменов вставали, таким образом, на голову черепахи.


Бога-повелителя севера Сюяньтяня (или Сюаньу) почитали прежде всего как победителя демонов, который, согласно одному сюжету, всего за неделю по поручению Юйди избавил Поднебесную от демонов и бесов. Его называли «Темным богом», ибо он олицетворял собой северный небосвод, имевший, как считалось, черный цвет с красным оттенком.
Усмирителем демонов провозглашали и бога войны Гуаньди, однако своей славой и популярностью это божество обязано не столько ратным подвигам, сколько непоколебимому следованию нормам конфуцианской морали. Кроме того, культ Гуаньди — ярчайший пример обожествления реального исторического лица; в средневековом Китае подобное обожествление сделалось едва ли не повседневной практикой (по саркастическому замечанию французского синолога А. Масперо, почти каждый китайский бог — это в прошлом человек, обожествленный покойник).
В романе Ло Гуань-чжуна «Троецарствие» о «прототипе» Гуаньди — полководце III века Гуань Юе — говорится:


Вдруг Гуань Юй прилетел на помощь, как гроза.
В руках его кованый меч сияет, как иней на солнце.
Халат в попугаях цветных взвивается, как мотылек.
Где конь его ступит ногой, там духи и демоны стонут,

И гнев его мог остудить лишь вражеской крови поток.





Исторический Гуань Юй был знаменит тем, что, даже попав в плен и будучи приговорен к смерти, не отрекся от своего друга Лю Бэя, которому принес клятву на верность. Как пишет Л. С. Васильев, «эта легендарная верность и честность, вкупе с другими традиционными конфуцианскими добродетелями, приписанными молвой Гуань Юю, получили со временем широкую известность в народе… Императоры различных династий, принимая во внимание именно его конфуцианские, а отнюдь не военные, доблести, жаловали ему один за другим почетные титулы, пока наконец в 1594 году он не был удостоен высочайшего в стране титула
ди
(„государь“),

звания „Помощник Неба, защитник государства“ и деификации в качестве бога войны Гуаньди».

Хотя Гуаньди считался богом войны, как и положено обожествленному полководцу, среди его «обязанностей» преобладали мирные занятия. Этого бога почитали как покровителя литературы (по преданию, Гуань Юй любил перечитывать хронику «Весны и осени»), как защитника торговли и богатства, даже как подателя сыновей. Эти сугубо гражданские «обязанности» бога-воителя, вероятно, объяснялись тем, что в Китае — в отличие, скажем, от Японии или Европы — престиж гражданского чиновника был намного выше престижа военного. Впрочем, возможно и другое толкование: в китайской небесной иерархии, по образу и подобию иерархии земной, каждую чиновничью должность занимали одновременно два подданных Небесного императора — чиновник военный и чиновник гражданский. Именно таким военным чиновником и был Гуаньди — во всяком случае, как бог богатства, что подтверждается существованием в китайской мифологии его гражданского «альтер эго» — божества достатка Биганя.
В эпоху Цин Гуаньди стал, пожалуй, самым популярным божеством народного пантеона, храмы, посвященные ему, строились по всей стране, а в деревенских кумирнях, где обычно ставили на алтарях таблички с именами наиболее важных, по мнению крестьян, божеств-заступников, имя Гуаньди практически всегда соседствовало с именами Конфуция, Лаоцзы и Гуаньинь. О популярности этого бога говорит и тот факт, что среди китайских буддистов ходило предание о приобщении Гуаньди к «четырем благородным истинам», а даосы, с легкостью презрев очевидный анахронизм, сложили легенду о победе Гуаньди и воинства Пяти священных пиков (У юэ) над мятежным великаном Чию, мифическим противником «первого бессмертного» Хуанди.
Не меньшее количество легенд окружало и буддийскую бодхисаттву Гуаньинь, наиболее почитаемую богиню позднего китайского пантеона. Культ этой богини, несмотря на его «чужеродность», пользовался личным благоволением императора, а в народе Гуаньинь считалась самым благожелательным среди божеств, истинной «матушкой-заступницей», индийское происхождение которой давным-давно забылось. В романе «Путешествие на Запад» ей посвящены такие строки:


Являла, светлой мудрости полна,
Четыре добродетели она;
Была, как золотое изваянье,—
На нежной шее жемчуга блистанье,
Прическа, словно свившийся дракон,
А волосы, как в тучах небосклон.
Из тюля сделан воротник открытый,
Пошел на юбку лучший бархат рытый,
А золотой изящный поясок —
На счастье бодхисаттвы был намек.
Ее лицо сияло белизною,
Краснели губы точкою одною,
Прекрасный взор ее горел звездой,
А брови, словно месяц молодой,
Казалось, изгибались прихотливо.
Неувядающие ветви ивы
Она в сосуде золотом несла.
Роса в нем благодатная была.
Она в ответ на каждое моленье
С любовью посылает облегченье,
Ей молится с надеждою народ,
Она от всяких бед его спасет,
И, как гора Тайшань, она надежна,
И потому довериться ей можно.





Дворец небожителей. Картина на шелке (XII в.).



Она живет у южных берегов
И чутким сердцем слышит каждый зов.
Лиловая довольна орхидея,
Когда бамбук прекрасно лиловеет, —
Так добрый человек другому рад,
Так радостен цветенья аромат.
Добра — как Лоцзяшань — гора святыни,

Та бодхисаттва из пещеры Чаоиня.




К культу Гуаньинь как покровительницы женщин и подательницы детей тесно примыкал культ богинь
-няннян.
Эти богини плодородия (в широком смысле слова), известные еще в архаической традиции и у даосов, в поздней мифологии сделались спутницами и помощницами Гуаньинь. На народных лубках Гуаньинь часто изображали в окружении няннян — «матушек», каждая из которых отвечала за здоровье того или иного органа тела или покровительствовала конкретной стадии появления на свет ребенка (свидание влюбленных, страсть, зачатие, роды). Так, богиня Сунцзы-няннян наделяла новобрачных даром плодовитости, богиня Яньгуан-няннян предохраняла младенцев от заболеваний глаз, а богиня Цуйшэн-няннян ускоряла роды и т. д. Всего няннян насчитывалось девять.


В деревнях почитали и других богов плодородия —
тянь-шэнь,
или
тянь-цзу.
Эти божества, в отличие от Гуаньинь и ее помощниц-няннян, «заведовали» плодородием не человека, но природы: к ним обращались с молитвами об урожае, само их название означает «полевые духи». А в городах и городских окрестностях особое значение приобрел культ божественных чиновников-чэнхуанов и их деревенских помощников
туди-шэнь.





Доучжэнь няннян — богиня, оберегающая от оспы. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.



Каждый город, вне зависимости от размеров, имел собственного чэнхуана (или
чэнвана),
а в крупных городах их насчитывалось даже несколько. Это божество выполняло роль своего рода «министра-администратора» — управляло городом и округой, выступало как верховный судья, карало тех грешников, которых не настигло справедливое возмездие при жизни, защищало население от стихийных бедствий и нападений, регулярно отчитывалось перед Юйди о положении дел на вверенной ему территории. Зачастую чэнхуанами после смерти становились видные чиновники, прославившиеся своими добродетелями; по замечанию Л. С. Васильева, «можно безошибочно предположить, что каждый из полутора-двух тысяч китайских чэнхуанов имел свою точную и строго фиксированную биографию, тщательно увязанную с реальными историческими событиями и личностями». Именно с чэнхуанами как с непосредственными защитниками и покровителями конкретного города связан известный обычай «наказания богов»: если люди полагали, что тот или иной чэнхуан не выполняет своих обязанностей надлежащим образом, императорский чиновник мог подвергнуть его статую порке или даже сослать ее (и самого чэнхуана) в отдаленную местность.

О значительности роли, которую играли чэнхуаны в китайской культуре, свидетельствует и такой факт: в Пекине был построен храм чэнхуанов всех местностей, где люди, волею случая оказавшиеся далеко от дома, могли обратиться с мольбами к своему «домашнему» богу и совершить жертвоприношение перед табличкой с его именем.

В деревнях «от имени и по поручению» чэнхуанов действовали туди-шэнь (также звавшиеся
туди-гунами
и
лаое).
Эти боги ведали всеми деревенскими делами, заботились о местных жителях и исправно извещали канцелярии чэнхуанов и саму Небесную канцелярию обо всем, что происходило на их территории. Подобно чэнхуанам, в туди-шэнь могли превращаться обожествленные за свою высокую нравственность жители той или иной деревни. Также подобно чэнхуанам туди-шэнь могли вмешиваться в дела загробного мира: считалось, что в течение трех дней после смерти человека туди-шэнь доставляют его душу к князьям преисподней; верили, что должным образом поднесенные жертвы могут умилостивить туди-шэнь и заставить их облегчить за гробом участь души умершего.


Кроме туди-шэнь, в деревнях почитали и
ту-шэнь,
богов — подателей благополучия. А на юге Китая по сей день сохранилось почитание богов
фудэ чжэншэнь
(«истинных божеств счастья и добра»), которые выступали в том же качестве, что и туди-шэнь; причем, по замечанию В. В. Малявина, «в современных Гонконге и Макао своего божественного покровителя имеет едва ли не каждый подъезд».





Бог местности Туди. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.



Чэнхуаны и туди-шэнь являлись местными представителями небесной бюрократии (в храмах статуи этих божеств нередко находились в окружении многочисленных секретарей, призванных фиксировать все события вверенной им местности; то же касается и изображений на народных лубках). На самих же небесах бюрократический аппарат был организован следующим образом: верховный бог Юйди имел собственную канцелярию (Небесную канцелярию), при которой существовали 11 управ, или министерств, — управы Грома, Огня, Воды, Времени и времен года, Пяти священных гор, Изгнания демонов, Войны, Финансов, Медицины, Общественных работ и Литературы. Каждую из управ возглавлял главный божественный чиновник (Ло Сюань — управу Огня, Лэйцзу — управу Грома, Тай Суй — управу Времени, Лу Сюн — управу Воды и т. д.), у которого в подчинении состояли четыре-пять старших чиновников и множество духов-помощников. Эти управы, как замечает Л. С. Васильев, были «в значительной мере слепком реального бюрократического аппарата Поднебесной». По мнению В. В. Малявина, поздний пантеон стал «результатом рационализации народных верований в категориях официальной идеологии империи. Это выразилось в использовании бюрократической иерархии как универсального принципа устроения сверхъестественного мира. В Китае обитатели небесных дворцов-канцелярий были двойниками земных чиновников. Их даже делили, как настоящих служащих, на две категории — гражданских и военных. Впрочем, бюрократическая метафора определяла скорее фасад пантеона и не исчерпывала всех принципов его организации.

В числе таковых были, например, армия и семья, в народе богов обычно представляли доблестными воинами и почитали наравне с их супругами, а подчас и наложницами. Следует подчеркнуть, что в сознании народа характер божеств зачастую имел мало общего с их официальным статусом».


Яркий пример расхождения между официальным положением бога и его фактической значимостью дает управа Грома. Ее главе Лэйцзу согласно «штатному расписанию» культа помогали известные еще с архаических времен бог грома Лэйгун и бог ветра Фэнбо, а также богиня молнии Дяньму и бог дождя Юйши. Однако последний был далеко не так популярен, как повелитель драконов-лун Лун-ван, к которому прежде других обращались при засухе с молениями о дожде. Если эти моления не имели отклика, люди обращались опять-таки не к Юйши, а к своему туди-шэнь или чэнхуану, причем жертвы приносили не только простые люди, но и городские чиновники.






Бог грома на колеснице. Прорисовка рельефа из храма У Ляна.



Лун-ван, он же Ао Гуан, дракон Восточного моря, формально был подчиненным Лу Сюна, главы управы Воды. Однако в народе именно его считали главным водным божеством и именно к нему обращались с просьбой о помощи при засухе или наводнении. Лун-ван повелевал остальными драконами, олицетворявшими моря, реки и озера Китая. Среди «пресноводных» драконов особо почитались духи четырех важнейших рек — Хуанхэ, Янцзы, Хуайхэ и Цзихэ. Любопытно, что в поздней мифологии Хэбо, архаического духа реки Хуанхэ, с которым некогда сражался лучник И, вытеснил дракон Лин Юань. Духом Янцзы считался дракон Гуан Юань, духом Хуайхэ — дракон Чжан Юань и духом Цзихэ — дракон Цин Юань. Кроме богов озер и рек, к подданным Лун-вана причисляли духов пересохших рек
(вэй)
и высохших озер
(мянь),
а также духов колодцев и ирригационных каналов.

Несоответствие между официальными обязанностями божеств и народными представлениями о них демонстрирует и управа Пяти священных гор, в которую входили боги пиков Хэншань в провинции Шаньси, Суншань, Хуашань, Хэншань в провинции Хунань и Тайшань. Официально у этой управы не было единоличного главы, ее божества подчинялись непосредственно Небесному императору, однако в народе считалось, что управу возглавляет бог горы Тайшань — Тайшаньван. Этого бога почитали как повелевающего людскими судьбами, распределением титулов и богатств. О самой горе Тайшань говорили, что в пещере близ ее вершины находиться вход в подземный мир и что на ней хранятся золотые шкатулки с нефритовыми пластинами, на которых записаны сроки жизни людей. По сравнению с Тайшаньваном божества других священных гор исполняли менее значимые обязанности: бог горы Хэншань в Хунани повелевал звездами и водными животными, бог горы Хэншань в Шаньси — остальными животными, бог горы Хуашань ведал металлами, бог горы Суашань — землями, водами и растительностью. При том, что «на бумаге» главенство Тайшаньвана не признавалось, на практике в его честь возводились храмы по всей стране, а пекинский храм этого бога выделялся среди прочих не только размерами, но и финансовой поддержкой со стороны императорского двора.




Святая матушка Тянь-Хоу. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.
Вверху — божества единогласия Хэхэ.



В известной степени проявлением бюрократического духа китайской культуры можно считать и необычайную популярность божеств-покровителей, которых создавали (или присваивали) себе все без исключения социальные категории, профессии и группы, чтобы иметь собственного представителя в Небесной канцелярии. Как правило, для создания нового покровителя достаточно было того, чтобы объединилась группа людей, «после чего патрон всегда и легко обнаруживался» (Л. С. Васильев). Этим покровителем мог оказаться древний мудрец, герой, даосский бессмертный — или обычный человек, прославившийся при жизни своими добродетелями и обожествленный после смерти. Так, советник основателя династии Чжоу князя Вэнь-вана Цзянтайгун, которого князь встретил, когда тот удил рыбу, стал почитаться как патрон рыбаков, а искусный плотник древности Лу Бань превратился в покровителя плотников (более того, миф приписал ему изобретение плотницких инструментов, лодки и весла, строительство дворца богини Сиванму на горе Куньлунь и даже ремонт небесных подпорок). Покровителем литераторов и ученых считался Вэньчан, чиновник эпохи Тан, отличавшийся блестящими способностями, а патроном медиков — Яован, он же медик эпохи Тан Сунь Сымяо, преуспевший в исцелении недугов. Покровителями различных профессий считались и знаменитые Восемь бессмертных (см. главу о даосской мифологии). На народных картинах часто встречались изображения восьми магических предметов — атрибутов этих персонажей;

толковались такие изображения как пожелание долголетия, выраженное от имени Восьми бессмертных.





Дух двери с бердышом. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.


Как пишет В. В. Малявин, «своих патронов в потустороннем мире имели решительно все профессиональные группы китайского общества, начиная с чиновников и заканчивая нищими, проститутками и ворами». А Л. С. Васильев добавляет: «Институт патронов в Китае выходил за рамки обычного заступничества или покровительства по отношению к людям определенной профессии. Защите и покровительству определенных божеств и духов подлежали также и те, кто случайно или временно оказывался принадлежащим к той или иной категории лиц. Так, например, существовало божество Чжан Сянь, которое выступало в качестве патрона бездетных и беременных женщин. В отличие от всех других божеств этого профиля, Чжан Сянь был мужским божеством и имел в качестве атрибута лук и стрелы. Считалось, что Чжан Сянь поражает стрелами Небесного пса — божество демонического характера, чье влияние препятствует рождению сыновей или сокращает срок жизни новорожденных. Большой известностью и популярностью пользовалось также божество пути Кай Лушэнь, покровительство которого очищало дорогу от демонических сил и парализовывало их влияние. Этот патрон путников со временем получил более узкую специализацию и превратился в покровителя пути во время погребальной процессии от дома до могилы».




Гражданский чиновник — дух дверей. Китайская народная картина из коллекции Г. Лю-Кандарели.



Разумеется, нельзя не упомянуть о такой категории богов-покровителей, не связанных «профессиональными рамками», как хранители дверей —
мэнь-шэнь.
Культ этих божеств восходит к архаическим временам. В «Каталоге гор и морей» говорится: «Посреди океана есть гора Душо, на ней большое персиковое дерево, раскинувшее ветви на три тысячи ли. На северо-востоке меж его ветвей находятся врата духов, через которые проходят сонмы духов. У врат стоят двое духов, Юйлэй и Шэньту. Они проверяют каждого из духов, и если увидят зловредного, связывают его тростниковой веревкой и отдают на съедение тигру». Деревянные фигурки этих божеств с веревками в руках ставились по обе стороны от двери или ворот. Позднее культ Юйлэя и Шэньту — но не мэнь-шэнь — утратил популярность; место «старых богов» заняли обожествленные полководцы VII века Цинь Шубао и Ху Цзиндэ, а народные картины с изображениями этих божеств сделались едва ли не самым распространенным новогодним подарком. Как правило, на этих картинах мэнь-шэнь изображались в облике грозных духов с алебардами; их суровый вид призван был отпугнуть злоумышленников — как из плоти и крови, так и потусторонних. Исследователь китайских народных картин Ли Юйшань писал: «Изображения мэнь-шэнь, наклеенные на двери и ворота, чтобы отгонять злых духов, должны были быть видны издалека, да и самим мэнь-шэнь полагалось иметь грозный и немного свирепый вид. Поэтому народные мастера рисовали их такими огромными, чтобы „голова подпирала небо, а ноги стояли на земле“».





Бог-покровитель домашнего скота Ма-ван. Бумажная икона (начало XX в.).



Во многом поздняя китайская мифология с ее бесчисленными духами и богами-покровителями напоминает мифологию Древнего Рима, в которой каждый ручей, лес, дорога, перекресток, дверь, петля, порог каждого имени имели своего бога, у каждого человека был свой гений, дух-покровитель, каждый дом имел свою Весту, богиню домашнего очага, а каждый момент какого-либо процесса находился под наблюдением конкретного божества. Возможно, причина этого сходства заключается в ярко выраженном имперском характере обеих цивилизаций, стремившихся управлять всем и вся; это стремление не могло не отразиться и в мифологии. Помимо божественных патронов, сходство можно усмотреть и в культе предков, существовавшем в Китае на протяжении тысячелетий — а в Риме оформившемся в почитание
пенатов
и
манов,
обожествленных душ предков и хранителей гробниц. Обряд поклонения манам, описанный, например, Овидием в «Фастах», вполне соответствует китайской традиции:



Честь и могилам дана. Ублажайте отчие души
И небольшие дары ставьте на пепел костров!
Маны не многого ждут: они ценят почтение выше
Пышных даров. Божества Стикса отнюдь не жадны.
Рады они черепкам, увитым скромным веночком,
Горсточке малой зерна, соли крупинке одной,
Хлеба кусочку в вине, лепесткам цветущих фиалок.
Все это брось в черепке посередине дорог.
Можно и большее дать, но и этим ты тени умолишь.

И помолись ты еще у погребальных костров.





Разумеется, при всем очевидном сходстве с римской, поздняя китайская мифология оставалась сугубо национальной. Так, в обеих традициях почитали божеств домашнего очага; но если в Риме Веста была прежде всего богиней священного огня, олицетворявшего стабильность государства (иначе говоря, каждый очаг воспринимался как государство в миниатюре), то в Китае бог Цзаован покровительствовал индивидуальным очагам, отнюдь не воплощавшим в себе всю Поднебесную. Обязанности этого бога применительно к конкретному дому соответствовали обязанностям чэнхуанов и туди-шэнь применительно к городам и деревням: Цзаован следил за порядком и благополучием дома и в конце каждого года отправлялся на небеса к Нефритовому императору Юйди с докладом. В канун очередного доклада божество всячески старались умилостивить: перед его изображениями ставились дары, приносили в жертву различные сладости (дабы он сообщал императору только о приятном), с той же целью изображению бога мазали губы медом или сладкой патокой. Как писал немецкий синолог Э. Вернер, «проводы и встречу Цзаована праздновали в Китае буквально все. Ежегодно продавалось 40–50 миллионов его красочных изображений, причем висели они в каждом доме. Популярность этого домашнего божества соперничала с популярностью наиболее влиятельных персон китайского пантеона. Разумеется, было изобретено немало историй, связывавших происхождение культа Цзаована с историческими событиями и личностями. Их насчитывается не менее сорока, причем все они, как правило, с морально-назидательным уклоном».


Цзаован считался главным «домашним» чиновником, в его подчинении находились все прочие домашние божества — например, бог брачной постели, дух дома Чжай-шэнь, духи шести направлений (четыре стороны света, верх и низ) и т. д., в том числе и богиня отхожих мест Цзыгу.




Бог очага Цзаован. Бумажная икона (начало XX в.).



К божественным покровителям относятся и такие сугубо китайские божества, как боги богатства
(цао-шэнь
или
цай-шэнь).
Подобно другим «очиновленным» божествам, этих богов делили на военных и гражданских: в качестве военного бога богатства обычно почитался Гуаньди, а в качестве гражданского — Бигань (см. выше) или обожествленный богач эпохи Троецарствия Ши Чун. Более того, облик богов богатства разнился от местности к местности: в центре и на юго-западе страны божеств изображали в образе черноликого купца верхом на драконе и называли Чжао Сюаньтань, а на севере бога богатства нередко представляли в облике мусульманского купца и называли Хуэйхуэй Цао-шэнь, то есть «мусульманский Цао-шэнь». Даосы утверждали, что на небесах существует управа Финансов во главе с Чжаобао тяньцзюнем — «Небесным государем, призывающим сокровища». Однако в народе гораздо популярнее был бог по имени Цзэнфу цао-шэнь — «Бог богатства, прибавляющий счастья» (возможно, ипостась Биганя), а также считавшиеся входившими в его свиту бог монет Лю Хай и божества — патроны прибыльной торговли Хэхэ. На народных лубках бога богатства часто сопровождает богиня Цайму — «Матушка богатства».





Шесть богов дома. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.
Вверху: боги дверей мэнь-шэнь, бог очага Цзаован (в центре) с помощниками. Внизу (слева направо): бог колодца Цзинцюань, бог местности Туди и богиня отхожих мест Цзыгу.



В Центральном и Южном Китае в качестве богов богатства еще почитались
У шэн,
или «Пять мудрых», — пять раскаявшихся разбойников, которые раздали награбленные богатства простым людям. Последний культ принадлежит к числу так называемых «непристойных культов». В большинстве своем «непристойными» эти культы объявлялись по той причине, что божества, ставшие объектом культа, имели демоническое происхождение (например, темноликий Сюаньтянь)

или, если речь шла об обожествленных после смерти реальных людях, отличались при жизни «неподобающим» поведением (агрессивность, непочтительность к старшим и т. п.). В докладе некоего средневекового чиновника говорится: «Непристойные культы происходят из-за невежества глупых людей, которые утверждают, что убитый в драке человек может после смерти стать богом». Как пишет В. В. Малявин, «в фольклоре обожествленные герои обычно изображаются людьми при жизни отнюдь не благочестивыми, а после смерти насылавшими на живых разные напасти до тех пор, пока те не начинали им поклоняться. Показателен в этой связи распространенный в Центральном и Восточном Китае культ „духов, погибших молодыми“
(шан-шэнь)».





Бог монет Лю Хай играет с золотой жабой. Рядом боги единогласия Хэхэ. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.



Наконец, духами-покровителями считались и священные животные —
сы лин,
а также такие животные, как тигр, лев и лиса. К священным животным сы лин принадлежат дракон
(лун),
единорог
(цилинь),
феникс
(фэнхуан)
и черепаха. Дракон почитался в Китае с архаических времен — как божество вод, податель дождя (вспомним о молитвах Лун-вану), как покровитель императора и даже как защитник всей Поднебесной. Каждый год 5-го числа 5-го месяца китайцы отмечают праздник Дракона, который первоначально был связан именно с культом дракона, а позднее стал считаться днем памяти поэта Цюй Юаня (III в. до н. э.), утопившегося в реке, чтобы избежать несправедливых обвинений. В этот день по рекам плавают на больших лодках с носами в виде морды дракона и приносят жертвы духу Цюй Юаня (которого после его смерти стали отождествлять с водным драконом).


Единорог-цилинь, согласно преданию, появляется среди людей лишь раз в несколько столетий. Его появление предвещает рождение великого мудреца (легенда гласит, что цилиня видели незадолго до рождения Конфуция). Появление же феникса означает добродетельное правление и благополучие населения Поднебесной, «великое умиротворение» (по мифу, впервые среди людей эти птицы, подобно птице
чунмин,
появились во времена мудрого правителя Яо).

Черепаху почитали прежде всего как олицетворение долголетия, поскольку считалось, что черепаха живет тысячу лет. Кроме того, черепаха выступала как дух — покровитель речных плотин; изваяния черепах для защиты от наводнений ставили по берегам рек. Еще это животное выбрали своим патроном гадатели — по легенде, именно на спине черепахи, которая выползла из Хуанхэ, были начертаны Восемь триграмм (Ба гуа), «фундамент» китайской системы гадания.




Цилинь дарует сына. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.
На слитке серебра в руке мальчика — бог Куйсин, помощник божества литературы Вэньчана.


На народных лубках изображения сы лин символизировали различные благопожелания. Так, по комментарию китайского исследователя народных картин Ван Шуцуня, изображение единорога, изрыгающего чудесную книгу, заключало в себе «пожелание новобрачным или дому, где должен родиться ребенок, чтобы в этой семье появился совершенномудрый человек. На таких картинах пространство вокруг исторгающего из себя чудесную книгу цилиня заполнено изображениями различных предметов, также представляющих собой благопожелательные символы: например, рог носорога — символ удивительных сокровищ; доска для шахмат, цитра, книга и картина символизируют четыре традиционных для Китая вида искусств, в которых должен добиться успехов новорожденный; кораллы являются символом могущества и богатства, а жезл исполнения желаний „жуи“ и слиток серебра сулят, что все надежды непременно сбудутся». Дракон и феникс на лубках символизировали идеальное супружество (поскольку дракон трактовался как олицетворение императора, а феникс — как олицетворение императрицы).

Тигра именовали защитником людей и усмирителем нечисти, его изображениями украшали двери домов, чтобы отогнать злых духов, а внутри дома вешали лубки с изображением этого животного. Более того, многих победителей демонов (например, Чжункуя) нередко рисовали верхом на тигре. Китайцы верили, что тигриные полоски на лбу животного складываются в знак
ван
— «царь, князь», и поэтому называли тигра, а не льва, царем зверей. Самый известный тигр китайской мифологии — Байху, «Белый тигр», дух-покровитель Запада. Что касается льва, это животное в Китае не водилось, его культ пришел в Поднебесную вместе с буддизмом (и поэтому лев навсегда остался в китайской традиции символом буддизма — отсюда изваяния львов у входа в буддийские храмы).





Тысячеверстый скакун. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.


Лиса — едва ли не самый противоречивый звериный персонаж китайских мифологии и фольклора. Ее почитали, боялись, приносили ей жертвы и боготворили как подательницу богатства. Лиса считалась воплощением души умершего, верили, будто она способна перевоплощаться в прекрасную женщину, соблазнительницу смертных мужчин, и потому ставили кумирни этому животному, чтобы умилостивить его — и отвести от мужчин конкретной деревни и даже конкретного дома «лисьи чары». Выдающийся отечественный синолог академик В. М. Алексеев писал, что лиса у китайцев является «анонимным божеством, равноправным со всеми другими, которым в Китае имя легион. В этой своей роли божества, наделенного к тому же способностью принимать всевозможные формы, начиная от лисы-зверя и кончая лисой-женщиной и лисом-мужчиной, во всяком их дальнейшем разнообразии, смотря по тому, на кого и во имя чего требуется действовать, — в этом мире превращений лиса и кружит человеческую голову всевозможными химерами, создающими самое необыкновенное течение событий там, где обычная человеческая жизнь проста, убога, скучна». Подробнее о лисах-оборотнях будет сказано ниже, когда речь пойдет о китайской демонологии, здесь же упомянем лишь, что во многих преданиях лиса выступает именно как покровительница: «она приходит к человеку сама, влюбляет его в себя, любит его, становится восхитительной любовницей и верной подругой, добрым гением, охраняющим своего друга от злых людей и демонов… Неся человеку фатальное очарование, приводя его к границе смерти, лиса сама же несет ему исцеление, помогающее, как ничто на свете. Она хранит пилюлю вечной жизни, горящую в вечном сиянии бледной колдуньи-луны и способную оживить даже разложившийся труп. И перед тем как стать бессмертным гением надземных сфер, она еще раз вмешивается в жизнь человека и несет ему мир и счастье» (В. М. Алексеев).
Всем этим божествам, духам и сверхъестественным покровителям совершались обряды поклонения, самый элементарный из которых состоял в возжигании перед идолом (статуей или изображением) связки курительных палочек или свечей (две пары по две штуки). В особо важных случаях обряд поклонения сопровождался жертвоприношениями. В. В. Малявин комментирует: «Считалось обязательным или, по крайней мере, желательным поднести духам свинину, цыплят и рыбу, чай и вино, сласти и фрукты. На практике набор жертвенных яств во многом зависел от особенностей местной кухни, функций божества и даже личного вкуса дарителя. По традиции считалось, что духи поглощают „духовный“ экстракт жертвуемых блюд, а живущие могут насытиться их „материальной“ основой».

Своеобразной жертвой божествам было сожжение жертвенных предметов, с эпохи Средневековья — повсеместно бумажных, причем считалось, что «поддельная» жертва богам приятнее, нежели подлинная. С правления династии Тан широко распространилась практика сожжения бумажных денег — как «золотых», вырезавшихся из желтой бумаги и предназначавшихся для богов и предков, так и «серебряных», которые сжигали, чтобы умилостивить «голодных духов». Также существовал обычай сжигать бумажные изображения богов
(мачжи,
буквально «бумага для жертвоприношений») — иначе лубки.


Эти картины — как мачжи, так и
няньхуа
(«новогодние рисунки») — имеют непосредственное отношение к китайской мифологии, являясь зачастую едва ли ни единственными источниками сведений о бесчисленных локальных божествах и духах. Причем в самом Китае исследователи мифологии до недавнего времени фактически пренебрегали народными картинами, поскольку считали их слишком «низменными» для изучения.

Как пишет Б. Л. Рифтин, «китайские народные картины — особый вид фольклора, который называют в науке пассивно-коллективным творчеством. Их создавали профессионалы, впитавшие народную культуру, но не чуждые и культуре письменного слова, знавшие в известной мере литературу и историю своей страны. Они создавали картины для самых широких народных масс. Все эти картины жили, как правило, один год — их никто не собирал и не хранил, как старинные свитки, вот почему их так мало в китайских музеях. Бедняки покупали их за несколько медяков перед Новым годом и наклеивали взамен старых в разных местах своего жилища: на воротах, дверях комнат, на стенах, особенно часто над теплой лежанкой — кан, на потолке, подле окон, на столбах, поддерживающих крышу, на шкафчиках и сундуках для одежды, буфетах для посуды. Картины наклеивали и на большие глиняные чаны для воды или риса, на глинобитные заборы, на оглобли телег и двери кают на больших лодках».
В кухне над очагом обычно вешали лубок с изображением Цзаована и его супруги. Нередко такой лубок дополняли лубками эротического содержания, которые должны были предохранить дом от пожара (соединение мужского и женского начал толковалось как слияние неба и земли, то есть как дождь). В конюшне и в хлеву вешали лубки с изображениями духов-покровителей домашнего скота — Ню-вана, Ма-вана и других. «Обычно даже бедная семья покупала до десяти лубков для украшения жилища к празднику Нового года. Некоторые лубочные картины полагалось дарить ко дню рождения — с пожеланием долголетия — или к свадьбе с пожеланием мужского потомства» (Б. Л. Рифтин).




Ян Юйхуань, богиня цветов абрикоса. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.
Ян Юйхуань — певица и танцовщица, по преданию, особенно хороша становилась опьяненной. Отсюда связь с абрикосом, которая установилась после смерти и обожествления певицы.



Эти лубки в народе являлись неотъемлемой частью культа благопожеланий, основанного прежде всего на принципе
сань-до
(буквально «трех много») — пожелания многих лет, многого достатка и многих сыновей. На лубках с пожеланием потомства обычно изображали бодхисаттву Гуаньинь и ее помощниц-няннян, на лубках с пожеланиями богатства — кого-либо из цао-шэнь, на лубках с пожеланием многих лет — бога долголетия Шоусина. Причем все эти божества представали в окружении различных предметов, призванных «усугубить» пожелания и понятных только человеку, сызмальства воспитывавшемуся в китайской культуре. Так, глиняный сосуд у ног бога богатства символизировал пожелание многократного умножения личных средств, олень на картинах с изображением Шоусина олицетворял собой пожелания долголетия (как и журавль — вспомним изображения даосских бессмертных-сянь) и повышения жалования, а зерна граната на лубках с изображением «женских» богинь выражали пожелание иметь многочисленное потомство и т. д.

В общем и целом можно сказать, что народная картина в Китае, наряду с китайским классическим романом, сыграла роль хранителя мифологических сюжетов, своего рода «визуализированного» мифологического свода, этакой «Эдды» или «Пополь-Вух» в картинках. Не возникни в китайской традиции этот изобразительный жанр, наше представление о поздней китайской мифологии было бы куда более скудным: ведь конфуцианская идеология, окончательно утвердившаяся в Поднебесной в Средние века, не одобряла «разговоров о духах» и записей их деяний, а потому народный лубок оказался фактически единственным средством фиксации поздних мифов, в большинстве своем «непристойных» с точки зрения официальной морали.


Совершенно особое место в мифологических представлениях китайцев занимал культ предков, известный с незапамятных времен и во многом сохранивший свою значимость до сегодняшнего дня. На уровне мифологии этот культ отражался, во-первых, в представлении о предках как о духах — покровителях семьи или рода (и всей страны, если говорить о первопредках Фуси, Хуанди и других); в поздней мифологии это представление, унаследованное из архаической традиции, продолжало оказывать существенное влияние на народное сознание.
[109]
Во-вторых, с культом предков были неразрывно связаны представления о судьбе души в загробном мире; картина последнего — во многом под влиянием буддизма — претерпела в средневековом Китае значительные изменения.





«Будь богатым, знатным и живи долго». Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.
На лубке изображена небесная дева сяньнюй, в руках у которой чудесный гриб личжи.



Если в древности считалось, что у каждого человека две души,
по
и
хунь,
первая из которых после смерти тела остается в могиле и нисходит в подземный мир, а вторая возносится на небеса, то в Средние века к этим двум душам прибавилась третья — ша, воплощавшаяся в табличке с именем человека на семейном алтаре. Душа
по
все так же оставалась в могиле вместе с телом, а вот судьба души
хунь
заметно усложнилась. Эта душа после смерти человека попадала в подземное судилище диюй, где и решалось, какая участь (адские муки, череда перерождений или райское блаженство) ее ожидают.

Как говорилось в предыдущей главе, само понятие преисподней как места наказания грешников китайцы позаимствовали у буддизма. В архаической традиции подземный мир мыслился как обитель духов, терпеливо ожидающих повеления верховного божества, чтобы подняться на небеса, а в поздней мифологии с ее буддийскими мотивами этот мир стал своего рода чистилищем; сама концепция посмертного суда, неизвестная древним мифам, пришла в Китай вместе с учением Будды.

Подобно земным публичным учреждениям Поднебесной, китайский ад был организован как канцелярия, где трудились многочисленные секретари, писцы и другие чиновники, несли службу гонцы и даже своего рода «грузчики» (духи
чжа-шэнь,
доставлявшие души умерших в преисподнюю). Подземная канцелярия состояла из 10 судилищ — возможно, правильнее было бы называть их на бюрократический лад инстанциями, — где определялась посмертная участь души, вершились наказания и выносился вердикт о необходимости и длительности последующих перерождений. Возглавлял диюй буддийский бодхисаттва Дицзанван; в Северном и Восточном Китае владыкой преисподней нередко называли божество по имени Дунъюэ дади (Великий император Восточного пика), оно же — бог горы Тайшань, а в Южном Китае бог подземного мира носил имя Фэнду дади — Великий император горы Фэнду. Впрочем, наиболее популярным божеством был именно Дицзанван, наряду с которым особо почитали еще Яньлована — начальника пятой подземной палаты, «китаизированного» индийского бога смерти Яму.


В первой палате преисподней судья Циньгуан-ван выносил решения о том, куда надлежит отправить очередную душу: безгрешных отсылали в десятую палату для нового перерождения, грешников же ставили перед зеркалом Нецзинтай («зеркалом зла»), в котором они видели собственные дурные дела, после чего их разводили по остальным инстанциям согласно тяжести прижизненных грехов. В самой первой палате имелись такие места наказаний, как Цзичан («двор голода»), Качан («двор жажды»), Вуцзинсо («камера восполнения священных текстов») — сюда направляли монахов, которые брали плату за чтение заупокойных молитв, но не дочитывали их до конца. Также в первой палате находился Вансычэн — «город напрасно рожденных», куда после повторного рождения в облике «голодных демонов»
(эгуй)
и истечения срока второй жизни попадали души самоубийц;

считалось, что из этого города уже нет пути к перерождению.

Во вторую палату, которую возглавлял судья Чузцян-ван, направляли души тех, кто прелюбодействовал, воровал, обманывал. Описания загробных мук в этой палате очень напоминают муки в христианском аду: только грешников не поджаривают, а держат по горло в нечистотах.
Третья палата, которой управлял судья Сунди-ван, предназначалась для «политических»: сюда в первую очередь доставляли тех, кто думал и говорил, что император не заботится о своих подданных, а также чиновники, пренебрегавшие своими обязанностями.
Четвертой палатой заведовал судья Угуан-ван, вершивший суд на теми, кто не платил налогов, обвешивал покупателей, продавал поддельные лекарства или жульничал как-либо иначе, завидовал богатству других, нарушал слово, лгал и запугивал людей. Этим грешникам уготована река нечистот Найхэ, а убийц, запятнавших кровью домашний очаг или храм, ожидал «кровяной пруд» Сюэучи, в котором они должны пребывать, не высовывая голов.
Пятой палатой, как упоминалось выше, руководил Яньло-ван — индийский бог смерти Яма. В индийской традиции Яма — «первый мертвый», первый человек, который умер и тем самым открыл путь к смерти для других; «Ригведа» называет его не божеством, но «царем мертвых». В эпосе Яма стал божеством и судьей царства мертвых, и именно в этой последней ипостаси его образ и переняли буддисты, а позднее он проник в религиозно-мифологических представления народов тех стран, где распространился буддизм. В китайской традиции Яньло-ван выступал как суровый, но справедливый и неподкупный судья, не чуждый, впрочем, милосердия: по некоторым легендам, первоначально он возглавлял первую палату, но был переведен оттуда, поскольку отпускал на землю души грешников, умерших от несчастных случаев. В пятой палате несли кару те, кто нарушал при жизни конфуцианские заповеди: не выказывали сыновней почтительности, не выполняли последнюю волю родителей, не делились деньгами с нуждающимися, не исполняли законов государства и т. д. Известна любопытная «мера предосторожности», к которой прибегали грешники, чтобы заранее задобрить Яньлована: 8-го числа 1-го месяца года, в день рождения этого бога, его именем клялись избегать грехов; считалось, что этой клятвы достаточно, чтобы умилостивить Яньлована.




Злые духи 72 звезд (цишиэр шашень). Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.


Шестой палатой заведовал судья Бяньчэн-ван. К нему на расправу попадали те, кто крал позолоту и драгоценности со статуй божеств, неаккуратно обращался с книгами (!) и тому подобное. О муках грешников в этой и других палатах писал в своем романе «Путешествие на Запад» У Чэнъэнь:


Тянули жилы, мучили в темницах,
Держали в ямах, где бушует пламя.


Тянулось время медленно и скучно —
В душевной пустоте, большой печали.


Кто совершал грехи большие в жизни,
Кто был запятнан черными делами,


За прошлое, за тяжкие проступки
Заслуженную кару получали…


Их устрашали, за язык тянули…
Как мясники, сдирали клочья кожи


С тех, кто презрел небесные законы,
С тех, кто разил людей змеиным жалом,


Их, грешников — на муки обреченных —
Избавить от суда никто не может:


В муку смололи, в ступе раскрошили,
И чтобы мучить, снова воскрешали…


И рвали на куски тела несчастных,
Безжалостно калечили их лица,


Вытягивали прочь кишки из чрева,
Мороз на них свирепый напускали,


Варили в масле, в темноте томили,
В крови повелевали им топиться…


На дыбе истязали долгой пыткой,
Дробили кости, жилы подрезали…


На долгие столетья каждый грешник
В темницы ада для расправы брошен,


Бежать нельзя — напрасны все попытки:
Веревками тугими грешник связан,


Для тех, кто прежде убивал и мучил,
Исход перерождений невозможен,


Кто лицемерит, кто наживы жаждет —

Тот будет за грехи свои наказан!





Седьмой палатой управлял судья Тайшань-ван, помощники которого вели книгу
шэнсы-бу
(«книгу живота и смерти»), в которую записывали имена тех, кто питался человечиной; такие души обрекались на вечный голод. Еще сюда попадали отцы и матери, бросившие новорожденных, разбойники и те, кто играл на деньги.

Восьмую палату возглавлял судья Души-ван, к которому доставляли души тех, кто не похоронил родителей; считалось, что подобная непочтительность обязательно укоротит жизнь родителей в следующем перерождении.
В девятую палату, где руководил судья Пиндэн-ван, направляли грешников, изготавливавших яды и «дурные книги», совершавших поджоги и рисовавших неприличные картины. Эта палата обнесена железной решеткой.
Наконец, в десятой палате судья Чжуаньлунь-ван приговаривал души к перерождению в том или ином качестве, которых насчитывалось шесть — три желательных и три неблагоприятных. К первым трем относятся перерождения в качестве бога, человека и водного духа, ко вторым — в качестве подземного демона, «голодного духа» и животного. «Все эти перерождения не были вечными. По истечении определенного срока переродившиеся вновь умирали, опять попадали в первую палату ада, где все происходило сначала» (Л. С. Васильев). Прервать цепочку перерождений способен, как утверждал буддийский канон, только бодхисаттва или будда.
В десятом святилище расположены 6 мостов, которые соединяют преисподнюю с миром живых. По ним души, приговоренные к перерождению, отправлялись в свои новые сферы обитания.
В целом представление о преисподней в поздней китайской мифологии было по духу вполне буддийским («индо-буддийским», по выражению Л. С. Васильева), однако в нем отчетливо прослеживается влияние конфуцианства (прежде всего в перечне грехов, за которые полагаются адские муки) и отчасти даосизма (например, магический по сути способ заблаговременно умилостивить Яньло-вана).
В отличие от других религиозно-мифологических традиций адские бесы, мучившие души грешников, не принадлежали, с точки зрения китайцев, к «нечистой силе»; это были не более чем второстепенные и третьестепенные божества со своим, четко ограниченным кругом обязанностей. Людям на земле вредили не они, а злые духи, к которым причисляли стихийных духов, диких и кровожадных по самой своей природе, а также тех, кто переродился в качестве «голодного духа» (эгуй), причем первых одновременно боялись и почитали как божеств. Что касается вторых, обреченных дурной кармой — или небрежением родичей, не совершавших покойникам положенных подношений — на злобу и свирепость по отношению к живым, к ним относились как к своего рода заблудшим родственникам, причем считалось, что они ведут жизнь, во многом схожую с жизнью на земле. Как писал нидерландский синолог Я. М. де Гроот, «призраки приходят к людям и преследуют их в облике, если не абсолютно тождественном, то близком к человеческому. Они говорят точно так же, как люди, их одолевают те же чувства любви или зависти, как и людей, они испытывают желания и страсти и вступают в интимную связь как между собой, так и с человеческими существами. Используя оружие, они сражаются наравне с людьми, объединяются в шайки и отряды; нападение призраков можно отразить с помощью самых обычных стрел, мечей и копий. Призраки знают толк в деньгах, едят человеческую пищу, пьют вино и одеваются, как люди; короче говоря, китайцы создали себе духов в полном смысле слова по своему образу и подобию».
Тот же де Гроот предложил классификацию злых духов китайской мифологии, которая охватывает если не весь сонм демонов и бесов, то большую его часть. По этой классификации злые духи делятся на: призраков гор и лесов, водных демонов, демонов земли, демонов-животных (то есть оборотней), демонов-растений, «призраков — безжизненных предметов», призраков, приводящих к самоубийству, призраков, обладающих материальным телом, и вампиров, призраков-людоедов и некрофагов, а также духов эпидемий и моровых поветрий. Как и всякая классификация, система де Гроота достаточно условна и искусственна, однако ей нельзя отказать в логичности, отсутствием которой зачастую грешат подобные построения. (Можно вспомнить, например, классификацию животных, предложенную неким китайским ученым, на которого любил ссылаться Хорхе Л. Борхес. Согласно этой классификации, все животные делятся на а) принадлежащих императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, й) бесчисленных, к) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, л) прочих, м) разбивших цветочную вазу и н) похожих издали на мух.)

O большинстве злых духов из классификации де Гроота достаточно подробно говорилось в предыдущих главах, здесь же мы остановимся на оборотнях
(цзин)
и на категории, у де Гроота отсутствующей, — на еретиках.


Демонизация еретиков свойственна, пожалуй, всем без исключения религиозно-мифологическим традициям, в которых возникало такое явление, как ересь (в широком смысле слова). Достаточно вспомнить европейскую инквизицию и ее обвинения в адрес еретиков — например, катаров или альбигойцев — и ведьм. В средневековом Китае роль еретических учений играли даосизм и буддизм, долгое время соперничавшие друг с другом во влиянии на умы. В этом соперничестве «пальма первенства» доставалась то одному, то другому противнику, но в итоге победа все же осталась за «чужеродным» буддизмом, успешно внедрившимся в китайскую культуру. Об отношении к даосам как к еретикам

много интересных сведений содержится в романе У Чэнъэня «Путешествие на Запад», одна из глав которого называется «О том, как последователи еретического учения (даосы. — Ред.) приложили все силы к тому, чтобы обмануть последователей истинного учения». Сцена состязания между даосами и приверженцами истинного учения весьма показательна.

Даосы предлагают царю обезьян Сунь Укуну состязаться в самозосерцании. Спутник Сунь Укуна монах Трипитака принимает вызов — и побеждает, несмотря на уловку, к которой прибегли даосы, чтобы лишить его сосредоточенности и неподвижности. Тогда даосы стали предлагать другие испытания, но Сунь Укун и его спутники всякий раз выходили победителями, не брезгуя отвечать хитростью на хитрость, но не забывая при этом следовать пути «четырех благородных истин». Вынужденный признать свое поражение, старший даос произнес стихи, в которых раскаялся в «еретичности» даосизма:


Да, человеческое тело
Нам нелегко приобрести,
Не выплавить пилюль бессмертья,
Не зная верного пути.


Хотя повелевал он духами,
Стихией водною владел,
А все-таки пилюль бессмертья
В распоряженье не имел.


О достижении нирваны
Какой возможен разговор,
Когда в сознанье есть неясность
И омрачен духовный взор!


Ума напрасно напряженье —
Уйти от смерти не дано!
Хотя бы ты и стал монахом.
Но не спасешься — все равно.


О, если б испытать сначала
Непрочность жизни, смертный страх,
Кто захотел бы подвизаться
В посте и бдениях в горах?


Если стану плавить золото и ртуть.
Этим ли достигну я чего-нибудь?
Принесет ли что-то для души моей

Верная мне сила ветра и дождей?





Как уже не раз упоминалось, автор «Путешествия на Запад», как и авторы других классических китайских романов, охотно использовал в своем сочинении сюжеты из народной мифологии; вряд ли подлежит сомнению, что и мотив соперничества сторонников истинного учения и «еретиков»-даосов имеет фольклорную основу. Буддийская доктрина, особенно в ее упрощенном, «народном» варианте, была намного ближе народному сознанию, чем «умствования» и алхимические штудии даосов. Не удивительно поэтому, что в поздних мифологических сюжетах, когда речь заходила о соперничестве вероучений, еретиками и последователями ложного учения чаще всего объявлялись именно даосы, в которых видели зловредных колдунов, порочащих истинную веру, и даже коварных демонов, отправленных на землю, чтобы искушать неокрепшие души.

Что касается оборотней-цзин, представления о них восходят в китайской традиции к архаическому периоду с его зооморфными божествами и духами. По мере развития общества эти божества и духи постепенно теряли свой звериный облик и приобретали человеческие черты, а их повадки традиция передавала реальным животным, наделяя тех чудесными способностями. Известны оборотни-тигры и оборотни-волки, оборотни-собаки и оборотни-рептилии, оборотни-птицы и даже оборотни-рыбы, однако наибольшую популярность, наибольшее уважение и наибольший страх завоевали в Китае оборотни-лисы.
Лис китайцы демонизировали с глубокой древности. Еще в «Шицзин» говорится о «страшном крае рыжих лисиц», Чжуанцзы утверждал, что «злобные лисицы предвещают недоброе», а люди верили, что лисы вызывают болезни и помешательство. Поскольку лисьи норы часто встречались рядом с могилами, мало-помалу сложилось убеждение в том, что в лис переселяются духи умерших. При этом, поскольку лиса считалась животным исключительно коварным и злобным, ей как оборотню приписывались особые демонические таланты. По замечанию Я. М. де Гроота, «главная опасность оборотней-лисиц заключалась не столько в том, что они, как и прочие призраки, насылали сумасшествие и болезни, сколько в том, что чаще всего они поступали так исключительно из собственной, ничем не спровоцированной злонамеренности». Даже когда лисица помогает человеку — а число подобных историй в поздней китайской мифологии и фольклоре чрезвычайно велико, — она все равно преследует собственные коварные цели, и ее помощь неминуемо приведет к смерти опекаемого ею человека.




Лин-по, богиня цветов персика. Китайская народная картина из коллекции академика В. М. Алексеева.



В трактате «Сюаньчжунцзы» представления о необыкновенных способностях лисиц увязываются с их возрастом: «Когда лисице исполнится пятьдесят лет, она может превратиться в женщину; когда ей исполнится сто лет, она становится красавицей-чародейкой (у), обладающей духом
(шэнь),
или взрослым мужчиной, вступающим в отношения с женщинами. Эти существа способны знать о том, что происходит за тысячу с лишним ли от них; они могут отравлять людей с помощью колдовства или завладевать ими, или приводить их в замешательство, так что люди теряют память и разум. А когда лисице исполнится тысяча лет, она поднимается на небеса и становится Небесной лисицей». При этом у тысячелетней лисицы отрастают сразу девять хвостов (девятка — одно из священных чисел китайской нумерологии), а шерсть становится золотистой; вдобавок она приобретает способность постигать все тайны мироздания, которые «суть сочетание мужского и женского начал».

При всей демоничности лисьей породы — а быть может, именно по ее причине, — китайцы почитали лису как божество. Как писал академик В. М. Алексеев, «китайцу — не в пример, по-видимому, прочим — лиса представляется и полезным существом. Не говоря уже о ее шкуре, ценимой не менее, чем где-либо, китайская медицина знает весьма полезные свойства лисьего организма, части которого, например печень, могут исцелять злую лихорадку, истерию, внезапные обмороки, а мясо ее вообще может, как говорят даже солидные китайские медицинские трактаты, — в особенности, если его приготовить должным образом, — исцелять случаи крайнего испуга, обмороков, бессвязной речи, беспричинных, безрассудных песен, скопления холода во внутренностях, злостного отравления и других подобных болезней. Лисья кровь, как говорит в своем сочинении один из китайских мыслителей первых веков до нашей эры, сваренная с просом, дает способность избегать опьянения и т. д. и т. д. Одним словом, лиса, оказывается, не так уж безнадежно плоха. Наоборот, — и здесь китайская фантазия идет, по-видимому, впереди всех народов, — она оказывается наделенною редким свойством долголетия, достигающего тысячи лет, и, значит, вообще сверхчеловеческими, даже прямо божескими особенностями. Эти качества, прежде всего, делают ее, конечно, доброю, ибо такова воля умилостивляющего ее человека, который, страшась и подозревая ее в душе своей, боится ей это показать. Так, девятихвостая белая лисица, жившая в горе Ту, явилась древнему герою китайского исторического предания, императору Юю (XXIII в. до н. э.), и он женился на ней, как герой на фее…»
Культ лисицы был известен и популярен на всей территории Китая, практически повсюду можно было встретить кумирни в честь этого животного, и находились люди, утверждавшие, что своим благополучием в жизни обязаны именно лисам. Множество историй о лисах-оборотнях приводит в своей знаменитой книге «Странные истории из кабинета неудачника» Пу Сунлин, он же Ляо Чжай.

Пожалуй, здесь можно поставить точку. Наша книга ни в коей мере не претендует на то, чтобы считаться полным сводом китайских мифов, хотя бы и в пересказе, тем более что, учитывая «протяженность» китайской культурно-мифологической традиции, многочисленные исторические, политические и религиозные наслоения и разнообразие народных традиций в самом Китае, составление такого свода представляется вряд ли возможным. Это — попытка систематизировать, насколько подобное возможно, чрезвычайно разрозненные сведения о китайской мифологии, прежде всего об ее архаическом периоде, чтобы у читателя сложилась цельная (опять-таки насколько возможно) картина этой мифологической традиции, отразившей мировоззрение самого многочисленного народа на планете — и во многом продолжающей существовать по сей день. Никакая другая мифология (за исключением, быть может, скандинавской, возродившейся в 1970-е годы благодаря таким религиозным общинам, как «Асатру», и чрезвычайно популярной среди авторов жанра фэнтези мифологии кельтской) не может похвастаться столь длительным «жизненным циклом»; мифология же китайская и в наши дни остается живой традицией (точнее, Традицией — в терминологии Р. Генона).
Разумеется, эта Традиция, эта мифология жива потому, что никогда не являлась замкнутой системой; будь иначе, она бы не приняла в себя с такой легкостью буддийскую космологию, а сводный китайский пантеон недосчитался бы многих божеств, в том числе бодхисаттвы Гуаньинь и Толстобрюхого Милэ. По замечанию Б. Л. Рифтина, «многие образы китайской мифологии родились, видимо, в глубокой древности на основе мифологических представлений, общих для целого ряда народов Восточной, Центральной, Юго-Восточной, а иногда и Южной Азии. Одни и те же темы по-разному разрабатываются в мифологии народов этих регионов, однако в основе их нередко можно увидеть одни и те же древнейшие мифологические представления». Так, китайский миф о стрелке И, убившем девять солнц из десяти, известен у многих соседних народов, равно как и предания о женщине, живущей на луне (китайской богине луны Чанъэ). Тем не менее даже среди мифологий соседних народов китайская стоит особняком — именно по причине своей синкретичности, всеохватности; не будет преувеличением сказать, что она выступила в роли «плавильного тигля», в котором смешались воедино мифы древних племен, рационалистические историзации конфуцианцев, предания даосов, одновременно чрезвычайно умозрительные и нарочито приземленные, вобравшие в себя все богатство народных суеверий, и представления буддистов о неизбежном конце света, посмертном суде и спасении из мира страданий, к которому непременно нужно стремиться.
Китайская мифология многолика и поразительно разнообразна, как многолик и разнообразен сам Китай; для человека, знакомого лишь с европейской мифологической традицией, восходящей к Древней Греции или к «Старшей Эдде», она вдобавок весьма экзотична; и если нам удалось пробить хотя бы малую брешь в «великой китайской стене», разделяющей мировоззрения Востока и Запада, — значит, читатель потратил время на чтение этой книги не зря.



 

Дополнительное меню

Яндекс.Метрика